Бейль Пьер. Об Истории

Объ Истор╕и.

(Изъ Беля.)

Весьма странно, что писатель, которой хочетъ свято наблюдать правила Истор╕и, легко можетъ прослыть сатирикомъ. Развращен╕е нравовъ столь велико какъ въ свѣтѣ такъ и въ монастыряхъ и въ другахъ священныхъ убѣжищахъ, что чѣмъ вѣрнѣе и справедливѣе стараешься описать случивш╕яся происшеств╕я, тѣмъ болѣе подвергаешься опасности быть сочинителемъ ругательнаго пасквиля. Безъ сомнѣн╕я между Истор╕ею и Сатирою есть большая разница; но и сходство между ними также не малое. Ежели съ одной стороны отнять у Сатиры с╕ю колкость и желчь, которыя заставляютъ думать, что личность, а не любовь къ добродѣтели управляли сатирикомъ; ежели съ другой возложить обязанность на себя хладнокровно описывать добродѣтели и пороки людск╕е: то это будетъ уже не Сатира, а Истор╕я. Равномѣрно, если историкъ поставитъ себѣ правиломъ разсказывать безъ утайки всѣ преступлен╕я, всѣ слабости и безпорядки людей, то сочинен╕е его будетъ походить болѣе на Сатиру, нежели на Истор╕ю, особливо, если злодѣян╕я ихъ разсказываетъ онъ съ жаромъ; а я не думаю, чтобъ отъ историка требовалось такое же хладнокров╕е, съ какимъ судья подписываетъ смертный приговоръ уб╕йцамъ и разбойникамъ. Нѣкоторыя размышлен╕я, писанныя слогомъ довольно сильнымъ, иногда весьма кстати въ Истор╕и {Dictionnaire histor. et crit Art. Bruschоusa rem. D.}.

Одинъ изъ славнѣйшихъ Аѳинскихъ ораторовъ {Исократъ.} замѣчаетъ, что въ отечествѣ его писатели чрезвычайно любили прославлять сражен╕я и храбрость Геркулеса, а ни слова не говорили о другихъ его достоинствахъ, какъ-то о благоразум╕и, справедливости и знан╕яхъ, которыя заслуживаютъ несравненно болѣе похвалы нежели сила. Ето замѣчан╕е показываетъ дурной вкусъ ума человѣческаго. Ораторы угождали ему по той причинъ, что сами плѣнялись болѣе блестящимъ нежели основательнымъ, и думали, что ихъ охотнѣе станутъ слушать или читать, когда они будутъ разсказывать сражен╕я, нежели прославлять мирныя добродѣтели. Горац╕й весьма умно замѣчаетъ с╕е, предполагая, что тѣни съ восхищен╕емъ слушали пѣсни Сафы и Алкея; но сему послѣднему удивлялись гораздо болѣе, потому что въ стихахъ своихъ воспѣвалъ онъ войны, сильныя потрясен╕я государствъ, ссылки, казни и тому подобное {Utrumque facro digna silentia

Mirantur unibrae dicere; sed magis

Pugnas et exactos tyrannos

Densuin humeris bibit aure Vulgus.}.

Сверхъ того должно замѣтить, что умъ и дарован╕е писателя являются во всемъ блескъ тамъ, гдѣ повѣствуется о свержен╕и Царей съ престоловъ за ихъ мучительства, объ укрощен╕и чудовищъ, однимъ словомъ о временахъ безначал╕й и ужаса; а не тамъ гдѣ представляется взорамъ читателя цѣпь однообразныхъ происшеств╕й {Доказательствомъ истины сего справедливаго и глубокомысленнаго замѣчан╕я могутъ служить весьма мног╕е бытописатели. На примѣръ, въ Левекъ самое, краснорѣчивое мѣсто, писанное съ истиннымъ историческимъ жаромъ, есть смерть самозванца Димитр╕я, бурное царствован╕е Шуйскаго и междуцарств╕е, продолжавшееся до избран╕я на Московской престолъ Михаила Ѳеодоровича Романона, котораго мирное царствован╕е, счаст╕е Росс╕ю отъ явной гибели, описано съ такою же вялост╕ю, съ какимъ жаромъ описанъ сей промежутокъ уб╕йствъ и вѣроломства. Перевод.}. Историкъ, имѣющ╕й недостатокъ въ достопамятныхъ случаяхъ, засыпаетъ, писавши свою истор╕ю, и заставляетъ зѣвать читателей; но одна междуусобная война, два или три заговора, столько же кровопролитныхъ сражен╕и, тѣ же самые народовластители, то близк╕е къ паден╕ю, то опять собравш╕еся съ силами, острятъ умъ писателя, воспламеняютъ его воображен╕е, и не даютъ читателямъ перевести духъ. Я право. думаю, еслибъ заставить его писать истор╕ю царствован╕я м╕рнаго, то онъ почти также жаловался бы на свою участь, какъ Императоръ Калигула, что при немъ не случилось никакого достопамятнаго несчаст╕я: queri etiam раlаm de coxiditione temperum suorum solebat, quod nullis calamitatiLus publicis insigneretitur {Sveton. in Caligula. Cap. 31.}. Опустошен╕я, общественныя бѣдств╕я суть лучш╕я мѣста для пера историка, и придаютъ больше блеска его бытописан╕ямъ. Если онъ человѣкъ честной, то ему жаль главной Вестал╕и, которая при Домиц╕анъ живая была погребена. Онъ гнушается тираномъ, которой для того чтобъ чѣмъ нибудь прославить свое царствован╕е, столь безчеловѣчно поступилъ съ сею несчастною {Ut qui illustrari faeculum fuum tall exempto arbitraretur, Plin. ep. XI. Lib. IV.}. Не смотря на то мѣсто, с╕е весьма благоприятно для его пера, и есть одно изъ лучшихъ. Сочинен╕е историка есть корабль, которой плаваетъ благополучно только во время сильнаго колебан╕я, буря есть для него попутной вѣтеръ; тишина ему пагубна. Когда историкъ начинаетъ свое повѣствован╕е такимъ образомъ какъ Тацитъ: Opus aggredior opimum casibus, atrox praeliis, discors seditiouibus, ipsa etiam pace, saevum. (Quatuor principes ferro iatererapti: tria bella dvilia, plura externa, ac plerumque permixta {Tasit. Historia. Lib. I. Cap. II.} и проч.; то можетъ быть увѣренъ, что его съ жадност╕ю будутъ читать: содержан╕е Истор╕и его самое любопытное.

Какъ бы то ни было, но ето есть доказательство развращеннаго вкуса, что мы предпочитаемъ описан╕е военныхъ подвиговъ мирнымъ, и удивляемся въ героѣ больше силъ мышцъ его, удушающихъ вепря или вола, нежели мужеству духа, дѣлающему его господиномъ своихъ страстей, и заставляющему съ пользою служить отечеству {Не отъ того ли же произходитъ, что почти всѣ Государи искали славы въ однихъ завоеван╕яхъ и побѣдахъ, а не въ законодательствѣ и просвѣщен╕и, что было бы славнѣйшимъ памятникомъ ихъ вѣка Разрушительные слѣды побѣдъ Грековъ и Римлянъ давно уже изгладились на земли; но законы, собранные по повелѣн╕ю Юстин╕ана, но безсмертныя произведен╕я вѣка Августова и теперь еще живутъ въ памяти людей, и вѣроятно, переживутъ побѣды и завоеван╕я какихъ нибудь новыхъ Грековъ и Римлянъ. Какъ бы счастливы были подданные, еслибъ Государи, подобно Филиппу Македонскому, каждое утро велѣли громко напоминать себѣ: что слава ихъ состоитъ въ мирѣ и правосуд╕и. Перевод.}. С╕е мужество духа не столь славное какъ мужество тѣла, составляетъ истинное велич╕е. Достоинства Геркулеса, о которыхъ умолчали Аѳинск╕е остроумцы, гораздо больше заслуживаютъ похвалы, нежели всѣ ими прославленные. Но чтожъ дѣлать? — они старались угодить вкусу публики.

Замѣтьте, что молодые люди читаютъ съ большимъ удовольств╕емъ чудныя нежели истинныя истор╕и; но когда разсудокъ нашъ созрѣетъ отъ лѣтъ, то мы охотнѣе читаемъ Дету и Мезере, нежели Кальпренеда и Скюдери. Впрочемъ немног╕е теряютъ охоту къ истор╕ямъ, наполненнымъ мятежами и сильными потрясен╕ями царствъ, немног╕е предпочитаютъ онымъ описан╕я мирныхъ происшеств╕й {Art. Hercul. rem. R.}.

Извѣстной историкъ Капр╕ата не хотѣлъ ни одному Государю посвятить своихъ сочинен╕й, и приписалъ ихъ лучше людямъ частнымъ. Онъ боялся, чтобы посвящен╕е какой нибудь власти не заставило думать, будто онъ не строго слѣдовалъ правиламъ истор╕и. Нѣтъ Государя, говоритъ онъ, до котораго не касались бы повѣствуемыя мною происшеств╕я. И такъ можно бы подумать, что сказанное въ оправдан╕е того, кому посвятилъ я свою книгу, есть низкая лесть, а служащее къ его осужден╕ю или порицан╕ю есть оскорблен╕е. Сверхъ того стали бы подозрѣвать, что желан╕е войти, въ милость къ Государю было уздою для моего языка или шпорами; то есть, что я о чемъ нибудь умолчалъ или что нибудь прибавилъ {Capriata. Epitre dedic. de lа i. part. de son Histoire.}. Ничто не можетъ быть справедливѣе сего; ибо сколь похвальна была бы искренность историка, которой за дѣло порицаетъ поведен╕е какого нибудь Государя; столь же непростительно было бы его неблагоразум╕е, еслибъ посвятилъ онъ свою книгу тому же Государю, котораго онъ въ ней не пощадилъ. Посвящая вѣнчаннымъ главамъ свое сочинен╕е, обыкновенно хотятъ у нихъ выпросить или пенс╕онъ, или подарокъ; и потому знаютъ напередъ о чемъ надобно говорить и о чемъ молчать; съ правиломъ симъ соображаются въ сочинен╕и вездѣ, гдѣ только говорится объ ихъ поступкахъ. Посвятить имъ такую-то истор╕ю не то ли же значитъ, что объявить прежде всего, что свобода наскучила, и желаешь быть рабомъ? По крайней мѣръ не льзя не подозрѣвать сего {Art. Capriata, rem. E.}.

Всѣ тѣ, кои знаютъ законы истор╕и, согласны въ томъ, что писатель, которой хочетъ строго выполнить свои обязанности не долженъ ни подъ какимъ видомъ ни льститъ, ни злословить, а сдѣлаться на время совершеннымъ стоикомъ, надъ которымъ никакая страсть не имѣла бы ни малѣйшей власти. Равнодушный ко всему прочему, онъ долженъ быть внимателенъ къ сохранен╕ю одной истины и для нее презрѣть нанесенную обиду, не помнить оказаннаго благодѣян╕я, пожертвовать ей самою любов╕ю къ отечеству. Онъ долженъ позабыть, въ какой странѣ онъ родился, въ какомъ исповѣдан╕и воспитанъ былъ, кому обязанъ своимъ счаст╕емъ; онъ даже не долженъ узнавать своихъ родителей и друзей y такого историка, какъ y Мельхиседека, нѣтъ ни рода; ни племени. Если нѣчто спросятъ: откуда ты? Онъ долженъ отвѣчать; я ни Французъ, ни Нѣмецъ, ни Англичанинъ, и пр: я гражданинъ свѣта. Я не служу ни Императору, ни Королю; а служу одной истинѣ; она царица моя; ей присягалъ я въ вѣрности. Я рыцарь; я поклялся защищать ее отъ обидъ всего свѣта; и вмѣсто орденской цѣпи ношу то же украшен╕е, какой носилъ глава правосуд╕я и верховной первосвященникъ въ Египтѣ {Circa collum imaginera ex sаpphiro gemma confectam gestabat, quae vocabatur. Veritas. Аclian; vаr. histor; libr. VIX: cap. XXXIV.}. Все, о чемъ онъ молчитъ, или что выхваляетъ изъ любви къ отечеству, есть похищен╕е правъ истор╕и; и сколько достоинъ онъ похвалы за вѣрность свою къ оному, столько же достоинъ осужден╕я за измѣну истинѣ.

Dum patiriam laudat, damnst dumPoggius holtem.

Nec malus est civis, nec bonus hisioricus.

Sanazar.

Фельдмаршалъ Бассомпьеръ въ замѣчан╕яхъ своихъ о Дю-Плеѣ (Observations bon ire Du Pleix) жестоко укоряетъ сего историка, за чѣмъ онъ не умолчалъ о любовныхъ связяхъ Маргариты Наваррской, первой жены Генриха IV. Бассомпьеръ особливо порицаетъ историка, для чего сказалъ онъ, что Маргарита имѣла двухъ побочныхъ дѣтей. Дю-Плей былъ чиновникъ и пенс╕онеръ сей Королевы, и ето было причиною, что Бассомпьеръ такъ жестоко нападаетъ на него: злая ехидна, говоритъ онъ, раздирающая утробу, носившую тебя! червь, точащ╕й ту плоть, въ которой мы зародились! бѣшеная собака, кусающая своего господина! и пр. Укоризны с╕и весьма неосновательны и несправедливы; истор╕ографъ Дю-Плей не обязанъ былъ платить долгъ за Дю-Плея придворнаго Королевы Маргариты. Какъ истор╕ографъ, онъ долженъ былъ не помнить милости или благодѣян╕я, и также не мстить за обиду. Обязанность его была описать происшеств╕я точно такъ, какъ они случились; а не разсказывать ихъ иначе, для того чтобъ оправдать друзей своихъ, или обвинить непр╕ятелей. Отношен╕я между имъ и истиной были тѣ же самыя, что и между судьями и правосуд╕емъ. Скажите, не безразсудно ли было бы обвинять въ гнусной неблагодарности судью, что благодѣтель его проигралъ отъ него дѣло? Точно также, въ правѣ ли жаловаться и на Дю-Плея, подъ предлогомъ что онъ неутаилъ истины, оскорбительной для чести Государыни, при которой онъ служилъ? Не знать мѣры чему нибудь есть то же, что утверждать, будто благодарность должна простираться до того, чтобъ отнять у другаго имѣн╕е, или чтобъ платить свой долгъ чужимъ добромъ. Если вы хотите быть благодарны за оказанную намъ услугу, то будьте благодарны на свой собственной счетъ, а не на счетъ своего ближняго. Такой-то былъ причиною что вы разбогатѣли, помогъ вамъ получишь рокетмейстерское или предсѣдательское мѣсто; помогите и вы ему своимъ кошелькомъ, если онъ имѣетъ въ немъ нужду, а не рѣшите въ его пользу несправедливаго дѣла. Если онъ выиграетъ оное, то благодѣян╕е ваше будетъ воровство и нарушен╕е самыхъ священныхъ обязанностей. Вы министръ правосуд╕я; ничто не позволяетъ вамъ не соблюсти онаго. Какъ судья, вы не должны быть признательны за услуги, оказанныя вамъ, когда вы были управителемъ или учителемъ. Принаровлен╕е всего сказаннаго къ истор╕ографу, которой есть министръ истины, не совсѣмъ некстати.

Еслибъ въ продолжен╕е слѣдств╕я уголовнаго дѣла Дю-Плей отказался свидѣтельствовать противъ Маргариты Валоа, и скорѣе вытерпѣлъ бы пытку, нежели объявилъ о слабостяхъ сей королевы, у которой онъ служилъ придворнымъ; то достоинъ былъ бы всякой похвалы. Въ семъ случаѣ молчан╕е его было бы гораздо похвальнѣе чистосердечнаго признан╕я. Но, писавши французскую Истор╕ю, онъ уволенъ былъ отъ всѣхъ обязанностей служителя, и могъ объявить всему свѣту то, о чемъ бы онъ умолчалъ передъ присяжными, избранными для слѣдств╕я сего дѣла. Признаюсь, что онъ обезславилъ Принцессу Королевской крови; но если для сбережен╕я чести августѣйщаго дома, изъ котораго она происходила, онъ, долженъ былъ молчать; то надлежало бы заключить, что историкъ долженъ хранить молчан╕е о всѣхъ заговорахъ, сдѣланныхъ Принцами крови, что, на примѣръ, Гишпанск╕е историки не должны говорить ни слова о крамолахъ Дона Карлоса и объ его казни. А какъ ничего не можетъ быть сего безразсуднѣе, то слѣдуетъ, что Бассомпьеръ несправедливо порицалъ Дю-Плея въ семъ случаъ.

Если мнѣ возразятъ, что бунты Принцовъ суть дѣла, извѣстныя всему свѣту, и слѣдственно историкъ не можетъ объ нихъ, умолчать; я скажу на ето, что любовныя связи Королевы Маргариты въ своемъ родѣ, столько же надѣлали шуму, сколько и частыя предательства Герцога Орлеанскаго, брата Лудовика XIII. Весь дворъ зналъ, что Король братъ ея сказалъ ей между прочимъ, что она родила младенца. Всѣ посланники узнали объ етомъ, и безъ сомнѣн╕я писали къ Государямъ своимъ, также какъ Министръ Имптератора {Вотъ что пишетъ Бусбеккв╕й въ письмѣ своемъ отъ 27 Августа 1583 года къ Императору: Rex sororem suam, Reginam Navarxae, pulam muttis audieutibus graviter increpul, quod vitam degeret turpem, et ftagпtiis contaminatam. Commemoravit memoriter moechorvm introductionus, quibus illa consuevisset; eliam puerum sine mariti opera natum objectavit. — Bibbecquiui op. XIII ad Rudolph, II, Imporaturеm.}. Всей Франц╕и извѣстна стала обида, которую тотъ же Король {Генрихъ III.} на большой дорогѣ сдѣлалъ Маргаритъ {О семъ свидѣтельствуетъ Палесо (Paliseau): «Объискивали носилку Маргариты; принудили ее снять съ себя маску; отняли у ней аптекаря, лѣкаря и другихъ придворныхъ служителей.»}. Слѣдств╕емъ сей обиды были жалобы Короля Наваррскаго. Однимъ словомъ, помѣстить въ Истор╕и то, что пишетъ Дю-Плей о любовныхъ связяхъ Королевы Наваррской, совсѣмъ иное значен╕е, нежели разсказывать анекдоты. Замѣтьте еще, что нѣкоторыя государственныя причины, о коихъ онъ упомянулъ, принудили его объ етомъ сказать. Я не пишу здѣсь, говоритъ Дю-Плей, похвальныхъ словъ Государямъ и Государынямъ, а, справедливую истор╕ю, въ которой должны быть видны ихъ добродѣтели и пороки, дабы преемники ихъ, боясь подобнаго пятна для своей памяти, подражали ихъ похвальнымъ поступкамъ, в чуждались дурныхъ. Притомъ же и политическ╕я причины требовали, чтобъ, упомянуть о сихъ незаконныхъ дѣтяхъ, рожденныхъ послѣ развода; потому что, иначе они могли бы прослыть законными, хотя никогда не хотѣли наказать, какъ самозванца, сего монарха, которой столь долгое время выдавалъ себя (что онъ и нынѣ еще дѣлаетъ) за сына королевы Маргариты {Du Pleix, Historie de Louis XII.}. Вотъ самое лучшее оправдан╕е. Замѣтьте также, что мног╕е порицали Дю-Плея за то, что онъ помѣстилъ ето въ свою, истор╕ю; но ни одинъ изъ нихъ не сказалъ, чтобъ ето была клевеща. Порицан╕я свои они не простирали далѣе того, что, надлежало бы с╕и слабости прикрыть, завѣсою молчан╕я. А какъ нашъ историкъ имѣетъ нужду въ оправдан╕и, что онъ смѣлъ обнародовать подобные истины, и оправдавшись, оставилъ всѣ с╕и мѣста въ своемъ сочинен╕и, которое нѣсколько разъ перепечатано было съ одобрен╕я цензуры, то изъ сего мы и можемъ заключить, что с╕и дѣла должны почитаться справедливыми, и съ етой стороны Дю-Плей заслуживаетъ не малую похвалу; ибо можно сказать, что онъ болѣе всѣхъ способствовалъ тому, что происшеств╕я с╕и признаны достовѣрными. Сатиры г-на д’Обинье не моглибы почесться достаточнымъ свидѣтельствомъ; но когда они утверждены всенароднымъ признан╕емъ историка, которой былъ изъ числа домашнихъ людей сей Королевы; то никакъ не льзя въ нихъ сомнѣваться. Чего недостаетъ достовѣрности ихъ? Историкъ жилъ въ то же время, и былъ придворный служитель сей Государыни; онъ отдаетъ всю должную справедливость ея похвальнымъ поступкамъ. Его порицали не за то, будто онъ напрасно поносилъ ее, а за чѣмъ не пощадилъ. Онъ не только не отрицался отъ этого, но помѣстилъ въ новомъ издан╕и сказанное имъ въ прежнемъ. Пусть сколько хотятъ опираются на молчан╕е другихъ историковъ, которыхъ было множество, и на похвалы, расточаемыя ими Маргаритѣ; они никогда не заставятъ сомнѣваться въ истинѣ сего происшеств╕я. Ибо надобно замѣтить, что самые льстецы не смѣли утверждать, чтобъ она была образцемъ цѣломудр╕я; они только не говорятъ объ етомъ ни слова. Еслибъ они утверждали, что она вела себя весьма цѣломудренно; въ такомъ случаѣ они составили бы заговоръ, родъ раскола въ историческомъ свѣтѣ, и произвели бы сомнѣн╕е; а въ истор╕и и безъ того сомнительныхъ, мѣстъ весьма довольно {Art. Usson, rem. F.}.

Давно негодую я на историка ╤осифа. Человѣкъ, которой явно исповѣдывалъ ╤удейской законъ, основанный на божественномъ писан╕и, смѣетъ происшеств╕я разсказывать иначе, нежели какъ повѣствуется о нихъ въ Священной Истор╕и. Онъ перемѣняетъ, прибавляетъ, пропускаетъ разныя обстоятельства, перемѣшиваетъ порядокъ, во многихъ происшеств╕яхъ, однимъ словомъ дерзаетъ иногда изобличать во лжи священныя книги, какъ будто y него были записки вѣрнѣе Моисея и другихъ боговдохновенныхъ писателей. Сносно ли это въ историкѣ? и не должно ли заключить, что ╤осифъ или нимало не заботился о томъ, что онъ соблазняетъ симъ народъ свой, или онъ думалъ, что мнѣн╕е его о томъ, будто въ священныхъ писателяхъ находятся историческ╕я ошибки, и слѣдственно не Духъ Святой внушалъ ихъ, было общее между ╤удеями? Онъ весьма заслуживаетъ жестокую укоризну, сдѣланную ему Ѳеодоромъ Безскимъ: Hoc ego semej pronuncio,… si verus eft multis locis Joriephus, mulititum esse multis locis Mosem, et sacros omnes scriptores. Sed non potius istos pro veris ipsias Dei interpretibus, illum vero pro sacerdote rerum sacrarum valde imperito, atque etiam negligente et, profana scriptore habebimus {Theod. Boza, Respons ad Baldium oper. Tom II.}? Я думаю, что всѣ древн╕е историки столь же вольно обходились со старыми рукописями, изъ которыхъ почерпали свои свѣдѣн╕я. Они дополняли ихъ, и не находя въ нихъ причинъ происшеств╕ямъ, украсили, какъ, стихотворцы, своимъ воображен╕емъ, распространили и представили въ томъ видъ, въ какимъ угодно имъ было, а мы теперь всему етому вѣримъ, и почитаемъ истинною истор╕ею {Art. Abimelech, rem. C. См. примѣчан╕е.}.

Отступлен╕я частыя и чуждыя: главнаго содержан╕я суть порокъ въ бытописателѣ; однакожъ изъ сего не слѣдуетъ чтобъ никогда не надлежало прерывать ихъ повѣствован╕я: не знать ни въ чемъ мѣры значитъ портить и доброе. Одинъ древн╕й принципъ {Theon.} весьма благоразумно замѣтилъ, что между сими двумя крѣпостями есть середина. Онъ охуждаетъ Филиста, Греческаго историка, за то, что въ немъ нѣтъ отступлен╕я, которыя служатъ для читателя отдыхомъ. Онъ правъ; немного разнообраз╕я нужно въ всякомъ произведен╕и ума, и потому замѣчено, что самые правильные писатели не суть самые любимые. Я могъ бы указать на историковъ, которыхъ читая зѣваютъ, хотя въ сочинен╕яхъ ихъ строго соблюдены всѣ правила: важной и обильной мыслями и нравоучен╕емъ слогъ; повѣствован╕е, не запутанное множествомъ маловажныхъ происшеств╕й; ни одной мѣлочи, или подробности, ни одного отступлен╕я; всегда на прямой дорогѣ, какъ на ближайшей. Друг╕е писатели, выходя изъ предѣловъ важности языка и содержан╕я, и безъ зазрѣн╕я совѣсти уклоняясь отъ своего пути, чтобъ дать мѣсто какой нибудь вводной повѣсти, пишутъ истор╕ю иначе; ее читаютъ хотя и безъ скуки, но перестаютъ читать, по тому что одна повѣсть кончилась и начинается другая.

Я не изслѣдываю, служитъ ли ето доказательствомъ того, что правила или умъ человѣческ╕й суть ложны. Я буду довольствоваться самимъ дѣломъ, и приведу замѣчан╕е одного литтератора, человѣка со вкусомъ {La Bruyere, Caractуres de ce siecle, въ главѣ Des ouvrages d’esprit.}: «Какое неизмѣримое разстоян╕е, говоритъ онъ, между прекраснымъ и между совершеннымъ, или правильнымъ соминен╕емъ; я даже не знаю, естьли что нибудь написано въ семъ послѣднемъ родъ. Можетъ быть для самаго великаго дарован╕я легче сотворить превосходное и выспреннее, нежели избѣжать какихъ бы то ни было ошибокъ. Сидъ, при первомъ своемъ появлен╕и въ свѣтъ, произвели во всѣхъ равное удивлен╕е, тщетно власть и политика старались осрамить его — онѣ показали только свое безсил╕е; голоса и мнѣн╕я знати и простаго народа, вѣчно во всемъ раздѣленныя между собою, соединились на етотъ разъ въ пользу Сида. Всѣ единодушно выучиваютъ его наизусть и читаютъ про себя, покуда актеры не вышли еще на сцену. Наконецъ Сидъ есть прекраснѣйшее стихотворен╕е, и самая лучшая критика, какая только была на кого нибудь писана, есть критика на «Сида.»

Вотъ самой разительной примѣръ того, что одни правила недостаточны. Сочинитель Сида не соблюлъ почти ни одного изъ нихъ, за что отъ Французской Академ╕и и объявленъ былъ нарушителемъ оныхъ; однакожъ онъ плѣнилъ и до сихъ поръ плѣняетъ еще публику. Его обвинили одни ученые; но за то вся Франц╕я оправдала. Онъ отдался на судъ народа, какъ Горац╕й, уб╕йца родной сестры своей, которому народъ великодушно простилъ его преступлен╕е. Опыты Монтаневы суть другой примѣръ счастливой неправильности; соблюдите въ етомъ сочинен╕и больше правильности и порядка, и главныя его прелести исчезнутъ {Art. Philistus; rem. E.}.

Можетъ быть нѣтъ ничего труднѣе, какъ умѣть искусно сокращать. Не мног╕е получили отъ природы въ даръ с╕е проницан╕е, которое потребно имѣть, чтобъ судить о томъ, как╕я происшеств╕я надлежитъ выкинуть и как╕я оставить. Юстинъ есть неискусной сократитель, и я увѣренъ, что Трогъ-Помпеи разбранилъ бы его, еслибъ могъ прочитать сдѣланное имъ изъ своей истор╕и сокращен╕е. Онъ самъ нашелъ бы много непонятнаго въ своемъ сократителѣ. Юстинъ и ему подобные не знали, что сокращен╕е должно походить на Пигмеевъ, имѣющихъ всѣ часги человѣческаго тѣла, но что каждая изъ нихъ по соразмѣрности должна быть менѣе частей человѣка средняго роста. Уменьшайте, сколько вамъ угодно, всѣ части повѣствован╕я; но не уничтожайте ихъ совсѣмъ {Art. Achille, rem. C.; et Art. Arsinoe, rem. Е.}.

Жизнь большей части полководцовъ древнихъ и новыхъ описана въ историческомъ Словарѣ Морер╕я; особливо найдете вы тамъ жизнь Конетаблей, Адмираловъ и Фельдмаршаловъ Французскихъ. С╕и послѣдн╕я статьи не стоили сочинителю ихъ другаго труда, кромѣ того чтобъ выписывать ихъ изъ О. Ансельма. Но все, что вы ни сыщете объ етомъ какъ въ Морер╕ъ такъ и въ самомъ О. Ансельмѣ неудовлетворяетъ любопытнаго читателя. Онъ недоволенъ тѣмъ, если узнаетъ, что въ такомъ-то году такой-то полководецъ взялъ или освободилъ отъ осады такой-то городъ, или одержалъ побѣду и проч. Онъ хочетъ знать сверьхъ того душевныя его свойства: чѣмъ превосходилъ онъ другихъ — храброст╕ю или благоразум╕емъ; спѣсобнѣе ли онъ былъ покорять или удержать за собою завоеван╕я; не поспѣшалъ ли онъ въ жару сражен╕емъ, или пребывалъ хладнокровнымъ посреди величайшихъ опасностей; какою хитрост╕ю или благоразум╕емъ вырвалъ онъ побѣду изъ рукъ непр╕ятеля; какая ошибка была причиною его разбит╕я въ другой разъ. Читатель желаетъ знать: въ самомъ ли дѣлѣ онъ одержалъ побѣду, какъ увѣряютъ писатели съ его стороны, или былъ разбитъ, какъ увѣряютъ, писатели съ противной стороны. Споры с╕и безконечны, и происходятъ отъ того, что слово побѣда, по причинамъ политическимъ, съ начала употреблено было въ военныхъ извѣст╕яхъ, публично продающихся; назван╕е с╕е, которое должно бы дано быть на время, останется навсегда, какъ имя, которое даютъ при крещен╕и, и послѣ никогда не перемѣняютъ. Если бы мнѣ случилось писать о подобномъ сему, то я почелъ бы себя обязаннымъ вникнуть во всѣ обстоятельства, и сличить военныя извѣст╕я съ обѣихъ сторонъ, дабы не сомнѣваясь болѣе въ истинѣ происшеств╕й и послѣдств╕й сражен╕я, въ которыхъ онѣ согласны, посредствомъ заключен╕й можно было подойти ближе къ истинѣ всего случившагося.

На примѣръ, если бы я сталъ говорить о Фельдмаршалѣ Люксамбургѣ, то сказалъ бы объ его Душевныхъ свойствахъ, отличавшихъ его отъ прочихъ полководцовъ. Я распространился бы въ описан╕и случаевъ; въ которыхъ онъ показалъ недостатокъ военныхъ дарован╕й. Я избѣжалъ бы пропусковъ и ошибокъ, которыми наполнена въ Морер╕ѣ статья с╕я. Я не написалъ бы, что въ 1672 году Люксамбургъ разбилъ Голландцевъ близь Бодеграва, что въ 1673 году онъ взялъ Бодегравъ {Замѣтьте, что Бодегравъ есть мѣсточко, а не городъ.}; что въ 1674 году, онъ принудилъ снять осаду съ Шарльруа; ибо первое изъ трехъ сихъ происшеств╕й есть непростительная гипербола, а два послѣдн╕я суть выдуманныя. Я не написалъ бы, что въ 1673 году съ двадцатью тысячами человѣкъ онъ пробился сквозь непр╕ятельское войско, состоящее изъ семидесяти тысячъ — гипербола, которую не льзя позволить даже стихотворцу. Я не написалъ бы, что въ 1678 году онъ разбилъ Голландцовъ подъ Сенъ-Денисомъ, близь города Мона (Mons); разбит╕е с╕е есть еще задача, которую я постарался бы рѣшить. Я не написалъ бы, что въ 1692 году при Штеинкеркѣ (à Steinkerke) онъ отбилъ у неприятеля обозъ, пушку, и пр. ибо происшеств╕е с╕е явно опровергается собственнымъ его донесен╕емъ о сражен╕и, напечатаннымъ во Франц╕и тотчасъ по получен╕и онаго {Honni soit qui mal y pense, что Бель, какъ соперникъ Морер╕я и сочинитель подобнаго же историческаго словаря, изъ зависти выискалъ всѣ с╕и ошибки, хотя онъ весьма немаловажны въ историкѣ, съ намѣрен╕емъ унизить его. Строгая критика не есть чувствован╕е зависти, а слѣдств╕е вниман╕я къ сочинителю. По моему мнѣн╕ю: чѣмъ знаменитѣй писатель, тѣмъ менѣе долженъ ожидать пощады; и потому велик╕е писатели, которые хотятъ жить въ благодарномъ потомствѣ, нимало не должны оскорбляться самою строгою критикой, а особливо почитать ее изчад╕емъ зависти. Конечно у всякаго есть свои правила; иные писатели, какъ Петрушка Фонъ-Визина, философствуютъ:

Что нужды хоть потомъ и возьмутъ душу черти;

Лишь толькобъ удалось получше жить до смерти.

Но о такихъ писателяхъ я не говорю ни слова. Перевод.}.

Я не умолчалъ бы о бунтѣ Люксамбурга въ 1649 году, отъ котораго не отступалъ онъ до самаго заключен╕я Пиренейскаго м╕ра. Я не умолчалъ бы объ его Филипсбургскомъ походѣ подъ предлогомъ, что онъ ему не удался. Я не умолчалъ бы о томъ, что онъ содержался въ Бастил╕и, и постарался бы проникнуть въ тайну, въ которой хранится производство дѣла его въ арсенальной камерѣ. С╕е тѣмъ болѣе принесло бы ему чести, что объ етомъ производствѣ носились странные слухи. Я наслѣдовалъ бы, правда ли, какъ мног╕е утверждаютъ, и можетъ быть безъ причины, что въ продолжен╕е послѣднихъ своихъ походовъ онъ оказалъ бы важныя услуги Франц╕и, еслибъ не предпочиталъ общему благу частныхъ своихъ выгодъ, которыя состояли въ томъ, чтобъ продлить войну, или еслибъ власть его не была ограничена повелѣн╕ями Двора. С╕и господа думаютъ, что онъ былъ главою войска, точно также какъ Папск╕е легаты главою Тридентскаго собора, то есть что ему каждой разъ съ почтою надлежало ожидать вдохновен╕я. Наконецъ я постарался бы найти настоящую середину его нравовъ между говореннымъ при погребен╕и его надгробнымъ словомъ и нѣкоторымм нечестивыми сочинен╕ями, о которыхъ молчатъ, потому что большая часть оныхъ суть нелѣпыя, наполненныя бранью и клеветою сатиры, которыя надлежало бы совсѣмъ презрѣть {Взято изъ Avertissement fur la seconde édition du Diction, histor. et crit.}.

15 Марта, 1812 года.

Примѣчан╕е къ страницѣ 267. Думать и сомнѣваться о томъ, что кажется сомнительно, конечно позволяется всякому, и с╕е показываетъ еще философической умъ того, кто сомнѣвается; но не слишкомъ ли уже далеко Бель простеръ въ етомъ случаѣ свое сомнѣн╕е, а особливо сказавши о всѣхъ бытописателяхъ безъ исключен╕я? — Мног╕е ученые прошедшаго вѣка, и именно Фреретъ, справедливо порицали Беля за сей порокъ, въ которой онъ столь часто впадаетъ. Въ подтвержден╕е сказаннаго мною да позволено будетъ привести изъ него одно мѣсто, котораго длину, надѣюсь, читатели простятъ мнѣ хотя за превосходство онаго. Фреретъ, если не превосходилъ Беля, то конечно не уступало ему ни въ философ╕и, ни въ учености, и потому мнѣн╕е его должно имѣть, по крайней мѣрѣ, столько же вѣсу. Сказавши о томъ, что слѣпо никому не надобно довѣрять, и что безразсудная увѣренность въ непогрѣшительности чьей нибудь системы мѣшаетъ успѣхамъ истинной философ╕и и останавливаетъ ходъ ума человѣческаго, Фреретъ продолжаетъ:

«И такъ я не боюсь, чтобъ въ наше время систематической умъ стали смѣшивать съ симъ философическимъ умомъ, которой требуетъ отъ насъ, чтобъ мы все взвѣшивали на вѣсахъ разсудка, все изслѣдывали, все сравнивали, изо всего выводили заключен╕я, неподлежащ╕я никакому сомнѣн╕ю, обдумывали со всѣхъ сторонъ каждое доказательство, дабы каждому предложен╕ю дать настоящую степень вѣрности, и даже вѣроятности, которую оно должно имѣть.

«Въ наше время умѣютъ отличать умъ систематической отъ ума философическаго; истинная критика есть не что иное, какъ сей философическ╕й умъ, изслѣдывающ╕й истину дѣйств╕й (des faits); способъ, употребляемой ею въ семъ изслѣдован╕и есть тотъ же самой, которой употребляютъ философы въ разъискан╕и естественныхъ истинъ. Точность или справедливость, (lа justesse) въ умствован╕и прикладывается ею къ вещамъ всякаго рода. Она не ограничена простыми явлен╕ями натуры. С╕я то критика доставляетъ философ╕и большую часть нравственныхъ и физическихъ матер╕й, надъ которыми она трудится. Она извѣщаетъ философ╕ю, что говорили и думали живш╕е до насъ велик╕е мужи, и чрезъ то даетъ философамъ способы увеличить пространство своего ума, присовокупляя къ собственнымъ ихъ познан╕ямъ приобрѣтенныя отъ древнихъ; но съ другой стороны философ╕я просвѣтила и вразумила критику, научивъ ее сомнѣваться и воздерживаться отъ сужден╕я, и сдѣлавъ ее осторожною, въ выборѣ доказательствъ и силѣ оныхъ. Такимъ образомъ критика по справедливости весьма много одолжена философ╕и; но какъ излишество во всемъ вредно, то я думаю, что и философ╕я не дѣлаетъ ли уже иногда, критику слишкомъ осторожною и мнительною. Легковѣр╕е было порокъ нашихъ отцовъ и дѣдовъ, а невѣр╕е, можетъ быть, есть нашъ, — какъ будто умъ, человѣческ╕й долженъ вѣчно переходить изъ одной крайности въ другую, и не знать ни въ чѣмъ ни мѣры, ни середины! Въ нашъ вѣкъ любятъ во всемъ сомнѣваться, и столько {Двѣ строки неразобраны въ рукописи. Изд.} . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . еще поставляютъ славу въ томъ, чтобъ вдаваться съ с╕ю опасную философ╕ю, которая все разрушаетъ сама ничего не созидая.

«Нашимъ отцамъ надлежало доказывать ложь многихъ сочинен╕й, явно поддѣланныхъ, въ наше время напротивъ того надобно доказывать истину самыхъ достовѣрныхъ истор╕й.

«С╕я причина заставляетъ меня изслѣдовать, как╕я суть свойства и въ чемъ состоитъ сила исторической вѣрности вообще, и нѣтъ ли различныхъ степеней вѣрности. По моему мнѣн╕ю, древн╕я истор╕и, даже основанныя на простомъ изустномъ предан╕и, имѣть нѣкоторую степень вѣрности, правда гораздо ниже степени современныхъ истор╕й; однакожъ, не смотря на разстоян╕е времени, мѣстъ, скрывающихъ отъ насъ частъ обстоятельствъ и нерѣдко затѣвающихъ истину многихъ другихъ, отличные умы почитаютъ себя не въ правѣ отвергать ихъ совѣтъ, когда не могутъ представить ясныхъ доказательствъ ихъ лжи.

«Всѣ доказательства истор╕и можно отнести къ двумъ родамъ или классамъ: къ первому принадлежатъ ссвременныя свидѣтельства, какъ то: постановлен╕я (les actes), граматы (les titres), разныя бумаги, писанныя во время происшеств╕й, и наконецъ истор╕и, сочиненныя самовидцами того, что въ нихъ повѣствуется, или основанныя на запискахъ современниковъ.

«Подъ историческими предан╕ями я разумѣю с╕и общественныя мнѣн╕я, въ слѣдств╕е которыхъ весь народъ увѣренъ въ истинѣ какого-то происшеств╕я, не имѣя на то другихъ доказательствъ кромѣ собственной своей и прошедшихъ поколѣн╕й умѣренности, которая однакожъ не основана ни на какомъ современномъ свидѣтельствѣ, особо существующемъ отъ самаго предан╕я. А дабы не сомнѣвались въ истинѣ сихъ предан╕й, то требуется, чтобъ происшеств╕я, о которыхъ они говорятъ, были публичныя и гласныя (éclatans); чтобы предан╕я были древн╕я, чтобъ они простирались до того времени, въ которомъ случились самыя происшеств╕я, или чтобъ, по крайней мѣрѣ, никто не запомнилъ бы, когда они родились; чтобъ они были постоянныя и общ╕я; чтобъ они согласовались съ неоспоримыми доказательствами истор╕и, или чтобъ, по крайней мѣрѣ, не противорѣчили онымъ; чтобъ не опровергались другими вѣроятнѣйшими и древнѣйшими предан╕ями, или духовными и политическими обычаями и обрядами, не безъ причины установленными.

«Хотя есть примѣры предан╕й, родившихся отъ ложнаго начала, приписываемаго какому нибудь древнему обычаю, хотя также что одежды случилось, то можетъ случиться много разъ; однакожъ возможности вещи недовольно, чтобъ утвердить существован╕е оной. Утверждать, будто надлежитъ отвергнуть всѣ предан╕я по тому только, что нѣкоторыхъ изъ нихъ доказана ложь, есть тоже, что заключать отъ части къ цѣлому. Слѣдуя сему правилу, не надлежало бы вѣрить самымъ неоспоримымъ доказательствамъ истор╕и, какъ то: граматамъ, надписямъ, публичнымъ памятникамъ, рукописямъ, носящимъ на себѣ всѣ несомнѣнные признаки древности; ибо нѣтъ ни одного изъ сихъ доказательствъ, которое не представляло бы много разъ примѣра, что вещи, которымъ вѣрили въ одно время, въ послѣдств╕и признаны были ложными, Одно ето должно бы уже сдѣлать сомнительными въ глазахъ нашихъ тѣ доказательства, которыхъ ложь еще не утверждена.

«Безполезно было бы утверждать здѣсь истину современныхъ свидѣтельствъ; ихъ никогда явно не опровергали; а, хотя и допустили нѣкоторыя правила, какъ будто ослабляющ╕я ихъ власть, однакожъ я не рѣшусь правиламъ симъ дать другой смыслъ, кромѣ того, въ какомъ они употреблены. Люди умные не сомнѣваются въ истинъ сихъ современныхъ происшеств╕й, и безполезныя покушен╕я оспорить ихъ, сдѣланныя въ наше время нѣкоторыми учеными {И, между прочими, именно Белемъ, которому, кажется, только того и хотѣлось, чтобъ во многихъ мѣстахъ своихъ сочинен╕й внушить въ читателей историческое сомнѣн╕е, самое неумѣренное. Фреретъ.

То же самое можно сказать о Левекѣ, которой во многихъ мѣстахъ своей Русской Истор╕и напрасно сомнѣвается. На пр. ему чрезвычайно хочется увѣрить, будто Димитр╕й самозванецъ былъ истинный сынъ Царя ╤оанна Васильевича Грознаго, но есть ли чудно, какимъ образомъ простой монахъ Чудова монастыря могъ взойти на престолъ, то еще чуднѣе, какимъ образомъ дитя могло скрыться отъ уб╕йцъ и жить столь долгое время въ неизвѣстности; Царевичь Димитр╕й убитъ въ 1591 году, а Гришка Отрепьевъ бѣжалъ въ Польшу въ 1603 и гдѣ же? — подлѣ смертельнаго врага своего, хитраго и мстительнаго Годунова, посягнувшаго на его жизнь, чтобъ только очистить для себя путь къ престолу. Перевод.}, послужили только къ показан╕ю того, съ какою легкост╕ю человѣкъ умной и ученой, во зло употребляющ╕й даръ умствовать и красно говорить, можетъ родить сомнѣн╕е тамъ, гдѣ нѣтъ никакого сомнѣн╕я, такъ что послѣ трудно и истребить оное.» Oeuvres compl. de Freret, T. I. p. 68. et fuiv. Перевод.

«Вѣстникъ Европы». Часть LXII, No 8, 1812

Опубликовано в Бейль Пьер, Зарубежная классическая литература